Неточные совпадения
Со своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие,
брата Василия. Он был ростом пониже Платона,
волосом темней его и лицом далеко не так красив; но в чертах его лица было много жизни и одушевленья. Видно было, что он не пребывал в дремоте и спячке.
Волосы у нее были темно-русые, немного светлей, чем у
брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые.
Константин Левин заглянул в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой
волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване.
Брата не видно было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о том, в среде каких чужих людей живет его
брат. Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин в поддевке. Он говорил о каком-то предприятии.
Брат переоделся особенно старательно, чего прежде не бывало, причесал свои редкие, прямые
волосы и улыбаясь вошел наверх.
— Все,
брат, как-то тревожно скучают, — сказал он, хмурясь, взъерошивая
волосы рукою. — По литературе не видно, чтобы в прошлом люди испытывали такую странную скуку. Может быть, это — не скука?
Дмитрий посмотрел на нее, на
брата и, должно быть, сжал зубы, лицо его смешно расширилось,
волосы бороды на скулах встали дыбом, он махнул рукою за плечо свое и, шумно вздохнув, заговорил, поглаживая щеки...
Клим Иванович Самгин присматривался к
брату все более внимательно. Под пиджаком Дмитрия, как латы, — жилет из оленьей или лосиной кожи, застегнутый до подбородка, виден синий воротник косоворотки. Ладони у него широкие, точно у гребца. И хотя
волосы седые, но он напоминает студента, влюбленного в Марину и служившего для всех справочником по различным вопросам.
— А хорошо,
брат, только видишь, что значит вперед забегать: лоб и нос — хоть куда, а ухо вон где посадил, да и
волосы точно мочала вышли.
Братья Ляпины — старики, почти одногодки. Старший — Михаил Иллиодорович — толстый, обрюзгший, малоподвижный, с желтоватым лицом, на котором, выражаясь словами Аркашки Счастливцева, вместо
волос «какие-то перья растут».
— Каждое из этих слов говорилось после долгого промежутка, а промежутки были наполнены тем, что он гладил ее
волоса, ласкал ее, как
брат огорченную сестру.
Баба так баба и есть:
волос долог, ум короток, больно не жалует вашего
брата…
Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких, кудрявых
волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон,
брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.
Такое развитие почти неизвестно мужчине; нашего
брата учат, учат и в гимназиях, и в университетах, и в бильярдных, и в других более или менее педагогических заведениях, а все не ближе, как лет в тридцать пять, приобретаем, вместе с потерею
волос, сил, страстей, ту ступень развития и пониманья, которая у женщины вперед идет, идет об руку с юностью, с полнотою и свежестью чувств.
— Эх, голова, голова ты, Василий Васильич! — возразил столоначальник. — Умней тебя, кажется, в трех столах не найдешь, а и ты мелко плаваешь. Я,
брат, на своем веку довольно видел материала, из которого выходят настоящие деловые люди да правители канцелярии; в этом фертике на
волос нет того, что нужно. Что умен-то да рьян, — а надолго ли хватит и ума и рьяности его? Хочешь, об заклад на бутылку полынного, что он до столоначальника не дотянет?
— Нет, — отвечала Аграфена Васильевна, отрицательно мотнув головой, — очень я зла на этого Калмыка, так бы, кажись, и вцепилась ему в
волосы; прошел тут мимо, еле башкой мотнул мне… Я когда-нибудь, матерь божия, наплюю ему в глаза; не побоюсь, что он барин; он хуже всякого нашего
брата цыгана, которые вон на Живодерке лошадьми господ обманывают!
Рано утром в графскую кухню прибежала Прасковья, отозвала в сторону
брата и стала с ним шептаться. По ее уходу Василий Антонов взял большой поварской нож и стал точить его на бруске. По временам он выдергивал из головы своей
волос, клал на лезвие ножа и дул на него;
волос оставался цел; тогда он с новым усилием принимался точить нож. Наконец, нож сделался так остр, что сразу пересек
волос. Тогда Василий спрятал нож под передник и вышел из кухни.
Опытный наблюдатель, конечно бы, в ее наружности, как и в наружности ее
братьев, заметил нечто не совсем благородное; так, например, черты лица у нее были какие-то закругленные, кожа заметно грубовата, белокурые
волосы, как бывает это у горничных, какого-то грязного цвета.
Володя этот был рыхловатый мальчик, необычно большого роста, с неровными пятнами румянца на белом лице. Мы все —
брат Миша, Володя и я — помещались в одной комнате. Нас с Мишею удивляло и смешило, что мыло у Володи было душистое, особенные были ножнички для ногтей;
волосы он помадил, долго всегда хорошился перед зеркалом.
Два
брата Масляниковы, довольно богатые купцы, не дальше как на днях, деливши отцовское наследство, на площади, при всем народе, дрались и таскали друг друга за
волосы из-за вытертой батькиной енотовой шубы.
То есть,
брат Ваня, я
волосы рвал с досады и отыскивал-отыскивал, то есть дни и ночи разыскивал!
С дымом пожаров и с кровию
братииБьет в небеса наш отчаянный голос.
Вопли последние… стоны проклятий…
С этих молитв побелеет и
волос!
Брат Глафиры сильно изменился в течение многих лет, в которые они не видались с сестрой. Теперь ему было за сорок; высокая, некогда стройная его фигура сделалась сухощавою, угловатою; голубые глаза обесцветились, седые бакенбарды и назад закинутые поредевшие
волосы на голове придавали ему стереотипный вид петербургского чиновника.
В комнате, куда он вбежал вслед за девушкой, на старомодном диване из конского
волоса лежал, весь белый — белый с желтоватыми отливами, как воск или как древний мрамор, — мальчик лет четырнадцати, поразительно похожий на девушку, очевидно ее
брат.
— Вася, что это у тебя с
волосами, а? Да ты что? Ничего,
брат, ничего, ничего, сейчас кончится. Надо держаться, надо, надо.
Первый раз я это явление почувствовал так: уже в конце раскопок я как-то поднялся наверх и встретил среди публики своего знакомого педагога — писателя Е.М. Гаршина,
брата Всеволода Гаршина. Он увидел меня и ужаснулся. Действительно, — обросший
волосами, нечесаный и немытый больше недели, с облупившимся от жары загоревшим дочерна лицом я был страшен.
Старичок был весь чистота и благообразие: на лице его и следа нет ни желтых пятен, ни морщин, обыкновенно портящих лица карликов: у него была очень пропорциональная фигура, круглая как шар головка, покрытая совершенно белыми, коротко остриженными
волосами, и небольшие коричневые медвежьи глазки. Карлица лишена была приятности
брата, она была одутловата, у нее был глуповатый чувственный рот и тупые глаза.
Не фраза,
брат, эти белые
волосы, эти морщины; эти прорванные локти — не фраза.
Чья-то рука легла на мое плечо и несколько раз меня толкнула… Я открыл глаза и, при слабом свете одинокой свечи, увидел пред собою Фустова. Он испугал меня. Он качался на ногах; лицо его было желто, почти одного цвета с
волосами; губы отвисли, мутные глаза глядели бессмысленно в сторону. Куда девался их постоянно ласковый и благосклонный взор? У меня был двоюродный
брат, который от падучей болезни впал в идиотизм… Фустов походил на него в эту минуту.
— Да,
брат… навряд, да признаюсь; мне самому надоело гоняться за этими крысами!.. сколько уж я их перевешал, право, и счет потерял; скорее сочту
волосы в хвосте моего коня!..
— Это для тебя, мой милый, это для тебя, возлюбленный мой. Милый мой лучше десяти тысяч других, голова его — чистое золото,
волосы его волнистые, черные, как ворон. Уста его — сладость, и весь он — желание. Вот кто возлюбленный мой, вот кто
брат мой, дочери иерусалимские!..
После этого, взглянув в зеркало, Пётр нашёл, что он стал похож на приказчика, а сапоги жали ему ногу в подъёме. Но он молчал, сознавая, что
брат действует правильно: и
волосы постричь и сапоги переменить — всё это нужно. Нужно вообще привести себя в порядок, забыть всё мутное, подавляющее, что осталось от кутежа и весомо, ощутимо тяготило.
Стиснув челюсти, покорно Артамонов старший шёл за
братом к парикмахеру, — Алексей строго и точно объяснял, насколько надо остричь бороду и
волосы на голове; в магазине обуви он сам выбрал Петру сапоги.
В удивлении
брата Пётр почувствовал нечто нехорошее, и у него необъяснимо пошевелились
волосы бороды; дёрнув себя за ухо, он ответил...
— Горожане!
братия! — начала снова Марфа. — Время наступает, отныне я забываю, что нарядилась женщиной, прочь эти
волосы, чтоб они не напоминали мне этого, голова моя просит шлема, а руки меча; окуйте тело мое доспехами ратными, и, если я немного отступлю от клятв моих, залейте меня живую волнами реки Волхова, я не стою земли.
— Горожане!
братия! — начала снова Марфа. — Время наступает, отныне я забываю, что я родилась женщиной; прочь эти
волосы, чтобы они не напоминали мне этого; голова моя просит шлема, а рука меча; окуйте тело мое доспехами ратными, и, если я хоть малость отступлю от клятв моих, — залейте меня живую волнами реки Волхова, я не стою земли.
Совершенно другой наружности была Лизавета Васильевна: высокая ростом, с умным, выразительным лицом, с роскошными
волосами, которые живописно собирались сзади в одну темную косу, она была почти красавица в сравнении с
братом.
Барин. Нет, шалишь! Я вашего
брата видал довольно; не такие солдаты бывают, у тебя поджилки не крепки. В писарях тебе быть, это так; хохол завивать,
волосы помадить, бронзовые цепочки развешивать, чувствительные стихи в тетрадку переписывать, это так; а в солдаты ты не годишься. А вот сам Хлынов идет, толкуй с ним.
У них есть еще
брат. Но о нем никогда не говорят при посторонних. Это тайная печаль семьи. Из-за этой тайной печали побелели
волосы матери, и грусть залегла в прелестных глазах Сани, а лица Павла и Володи стали сосредоточенны и строги, несмотря на молодость.
На пороге кабака находился сам хозяин; это был дюжий, жирный мужчина с черною, как смоль, бородою и
волосами, одетый в красную рубаху с синими ластовицами и в широкие плисовые шаровары. Он беспрерывно заговаривал с тем или другим, а иногда просто, подмигнув кому-нибудь в толпе, покрикивал: «Эй, парень! А что ж хлебнуть-то? Ась?.. Э-ге-ге,
брат! Да ты, как я вижу, алтынник!»
— Чаво? — послышался слабый голос, и рыжее худое лицо нагнулось с печи. Широкая, исхудалая и побледневшая рука, покрытая
волосами, натягивала армяк на острое плечо в грязной рубахе. — Дай испить,
брат; ты чаво?
Но его выручила из затруднительного положения сестра. Она уже насытилась и сидела, откинувшись на спинку кресла. Тёмные
волосы её были причёсаны старомодно, но эта прическа в форме короны очень шла властному выражению её лица. Её губы, вздрогнувшие от улыбки, открыли белую и тонкую, как лезвие ножа, полоску зубов, и, красивым жестом остановив
брата, она сказала...
— А, Максим… и котомка с ним! — скаламбурил Коновалов, увидав меня. — Ну-ка, книжник и фарисей, — тяпни! Я,
брат, окончательно спрыгнул с рельс. Шабаш! Пропиться хочу до
волос… Когда одни
волосы на теле останутся — кончу. Вали и ты, а?
— Это,
брат, нелепо! — сказал ротмистр, тихонько приглаживая рукой растрепанные
волосы неподвижного учителя. Потом ротмистр прислушался к его дыханию, горячему и прерывистому, посмотрел в лицо, осунувшееся и землистое, вздохнул и, строго нахмурив брови, осмотрелся вокруг. Лампа была скверная: огонь в ней дрожал, и по стенам ночлежки молча прыгали черные тени. Ротмистр стал упорно смотреть на их безмолвную игру, разглаживая себе бороду.
— Тут,
брат, сидит самая проклятущая память… Сколько у деда
волос в бороде было, и то — помню! Давай спорить! Ну?
— Боже мой!.. Ах ты голубчик мой! где… где? вот-а?! Смотри,
брат, что мне пишет. Го-лу-бушка, миленькая! Знаешь, я вчера видел у ней бумажник для меня; он не кончен, так вот, говорит, посылаю вам локон
волос моих, а то от вас не уйдет. Смотри,
брат, смотри!
Загоскин отдавал весь изюм и коринку с условием: не входить к нему в комнату и не мешать его чтению; но через несколько времени, истребив весь запас лакомства,
брат снова отворял дверь — и тогда Загоскин, вспылив, вскакивал с дивана, бросал книгу и принимался таскать за
волосы неотвязчивого ребенка; впоследствии он любил этого
брата с особенною нежностью.
Брат Ираклий тоже взволновался. Он наскоро переоделся, намазал редкие
волосы деревянным маслом и отправился в странноприимницу. Кто была «некоторая госпожа» — он догадался сразу.
— Милый друг мой, — часто говорил мне ее
брат, вздыхая и красивым писательским жестом откидывая назад
волосы, — никогда не судите по наружности! Поглядите вы на эту книгу: она давно уже прочтена, закорузла, растрепана, валяется в пыли, как ненужная вещь, но раскройте ее, иона заставит вас побледнеть и заплакать. Моя сестра похожа на эту книгу. Приподнимите переплет, загляните в душу, и вас охватит ужас. В какие-нибудь три месяца Вера перенесла, сколько хватило бы на всю человеческую жизнь!
Я арестовал его при сельском управлении, где он тотчас раздобылся у сторожа иголкой и ниткой и собственноручно зашил
волосы убитого им
брата в ту ладанку, которую он вам показывал сегодня.
— А любил его я больше чем
брата, — начал он снова, — душу за него продать готов был, так как после матери малышом остался он, я его и воспитал; и жаль его мне было, да видно так Бог судил. Прядь
волос его в ладанке у меня зашита — в могилу со мною ляжет.